Анна Соколова

Смерть в новой десемантизированной парадигме оказывается бесконечной пустотой, которая снимает все привычные социальные ограничения. Недаром именно в 1920-е и 1930-е годы в среде коммунистов происходит много самоубийств. Восприняв новую экономическую политику как предательство революции, перестав ощущать надежду на скорейшее наступление нового коммунистического будущего, многие даже самые преданные адепты революции предпочли покончить с собой. Жизнь без надежды оказаться в новом мире не имела смысла, и никаких культурных или социальных механизмов, препятствовавших самоубийству, также не оставалось.

Современные исследования смерти и умирания, равно как и наш личный опыт, говорят нам о том, что каждый здоровый индивид стремится адаптироваться к факту конечности собственной жизни. Для описания этой адаптации социальный психиатр Роберт Джей Лифтон предлагает использовать концепт символического бессмертия (symbolic immortality). По его мнению, здоровые люди стремятся сохранить ощущение непрерывности жизни или бессмертия с помощью определенного набора символических средств. В тех же случаях, когда это чувство развито недостаточно или эти средства не работают, они испытывают психическое оцепенение и глубокие эмоциональные трудности. По мнению Лифтона, достижение чувства символического бессмертия является необходимым условием психического здоровья.

Интересно, что именно в середине 1920-х годов в крупных городах Советского Союза возникла практика «пионерских похорон», когда дети-пионеры хоронили своих сверстников сами, без участия взрослых213. Основной источник информации об этой практике — публикации в детской и взрослой региональной периодике.

Раз эти захоронения теряют индивидуальность, то забота о них становится делом партии. Настоящий, правильный коммунист, вступивший в партию и зарекомендовавший себя в борьбе за прекрасное будущее, должен был быть погребен в коллективном захоронении, и это не предусматривало индивидуального переживания, связанного с памятью. По этой причине должна была быть выработана общая мортальная и мемориальная политика, призванная не сохранять кладбище как институт, а создать систему коллективной памяти, поддерживающей и воспроизводящей самосознание партийцев. Дальнейшее развитие252 показало, что такого рода подход привел к тотальной деградации кладбищ, которые, как семантический мортальный локус, уступили место отдельным коллективным мемориалам, самыми важными из которых в позднесоветский период становятся повсеместно устанавливаемые мемориалы погибшим в Великой Отечественной войне. Могилы неизвестного солдата в чистом виде выражали идею коллективизма и отказ от индивидуальности — один солдат, не носящий никакого имени, олицетворял всех погибших, его могила создавала коллективное место памяти.

Старые города, с точки зрения большевиков, безусловно несли на себе печать отживших социальных отношений. Это выражалось как в отсутствии пространств, предназначенных для новых социальных институтов и отношений, таких как дома культуры или парки культуры и отдыха, так и в самом устройстве, картографии городов.

Донской крематорий становится в определенном смысле воплощением утопии, а строительство крематория в центре нового Шаболовского рабочего поселка говорит нам о том, какое значение придается этому типу погребения как элементу жизни человека будущего: кремация важна так же, как обобществленный быт или радио.

Коммунистические площадки — большевистские некрополи — часть коллективистской повестки молодого Советского государства. Эти захоронения не индивидуализированы, в них покоятся не отдельные люди, а символическая часть нового мира, который через эти локусы получает путь в жизнь. Поэтому на таких площадках так много коллективных захоронений людей, объединенных общим событием смерти, — «кремлевцев», «двинцев» и «самокатчиков» — групп участников вооруженных столкновений в Москве в октябре 1917 года, захороненных у Кремлевской стены. Порой на таких захоронениях вообще нет имен, указаны только обстоятельства их общей героической смерти — «жертвы белогвардейского мятежа».

Можно предположить, что отсутствие кладбищ в теоретических работах о соцгородах объясняется лишь тем, что этот вопрос был второстепенным по сравнению с задачей организации коммунального быта или освобождением женщин от «кухонного рабства». Однако кладбища не указаны и на генеральных планах новых городов257. Как отмечает Стивен Коткин, при строительстве Магнитогорска, образцового соцгорода, кладбище вообще не было заложено в проект. Более того, когда в 1929 году во время строительства будущего города разразилась эпидемия скарлатины, главный врач Магнитки обратился к начальству с просьбой об устройстве кладбища в санитарных целях, но получил отказ, мотивированный тем, что лучше будет в будущем построить в новом городе крематорий258.

Идея превратить городские кладбища в сады, таким образом создав новые рекреационные пространства, с одной стороны, и решив проблему бедственного состояния кладбищ, с другой, на практике оказалась не столь легко реализуемой. Для ее осуществления требовалось проделать огромную работу по благоустройству кладбищенских территорий, существенно пострадавших в первые годы советской власти. Нужно было восстановить ограды вокруг кладбищ и зеленые насаждения, привести в порядок могилы и дорожки, создать непосредственно парковую инфраструктуру. Эта работа требовала больших вложений, но ни у МКХ, ни у Моссовета не было средств.

Советская «ликвидация кладбищ» до сих пор активно обсуждается в российском обществе, особенно в православных СМИ и публицистикеЗЗ 1. Чаще всего в этих публикациях открытие парков на месте кладбищ трактуется как серия актов богоборческого вандализма и надругательства над усопшими, как целенаправленная кампания по осквернению могил. Впрочем, как было показано выше, за ликвидацией кладбищ в большинстве случаев стояла не столько атеистическая пропаганда, сколько прагматика благоустройства быстро растущих городов, в частности посредством вынесения кладбищ за городскую черту, потребность в общественных рекреационных пространствах и рационализация землепользования.