Евгений Цымбал

Вспоминает приятель Аркадия Стругацкого Мариан Ткачев[270]:

Натаныч как-то позвонил: приезжай, будет Андрей, мы тут закончили сценарий, надо это отметить. Я приехал. А все знают, что Тарковский был уникально необязателен. Натаныч уже думал, что-нибудь случилось, и тут он явился, ну, поцеловались, Натаныч достал папку, тот небрежно так открыл, полистал, бросил на диван и сказал, ну, теперь это надо выкинуть и снимать кино. Выражение лица у Натаныча было такое, какого я больше никогда не видел, хотя он был человек бывалый[271].

Этот эпизод снимали на второй, найденной мной электростанции. Это была сложная и физически трудная задача, напор падающей воды очень силен, и удержать щит было почти невозможно, но мы как-то справились. Костя помогал держать щит сзади и одновременно страховал, чтобы меня не сбило с ног потоком. Снимали эпизод в рапиде, и я представлял, как будут выглядеть раскаленные и уже черные угли, когда от удара падающей воды они будут медленно разлетаться в стороны. В следующем году этот эпизод вообще не снимали.

Борис Прозоров: В начале 90‐х годов, когда я работал в Швеции, меня познакомили со Свеном Нюквистом. Нюквист снимал и с Бергманом, и с Тарковским. И нам довелось с ним разговаривать о Тарковском, а потом я прочитал эту же его мысль в одном из его интервью. На вопрос, в чем принципиальная разница между этими двумя великими художниками, он ответил: «Принципиальной разницы в работе нет. Оба не любят торопиться, работают очень собранно и тщательно. Разница в одном: один ищет в своем творчестве самого себя, а другой – Бога. Андрей во всех своих картинах искал Бога».